Молча и зловеще в город вступали войска. Не совсем молча, конечно: топали тысячи сапог, время от времени лязгало оружие, гулко рокотали танки, потрескивали выхлопом тягачи, тянущие за собой орудия. Они шли по улицам французской столицы, настороженно вглядываясь в пустые окна. Ни один француз не вышел из дома. Лягушатники испуганно косились из-за штор, плотно прикрывающих окна. Мёртво пялились на солдат стальные жалюзи закрытых наглухо витрин магазинов и кафе, исчезли с тротуаров многочисленные столики больших, маленьких, и совсем крохотных бистро. Даже автомобилей, в последние годы заполонивших Париж, и то не стало вдоль тротуаров. Неизвестно куда исчезли их вереницы, ранее заполнявших город беспрерывным гудением моторов и шуршанием шин. Все, кто мог — бежали из столицы. Кто на юг, откуда была возможность перебраться в Африку или нейтральные пока страны. Кто — на Запад, к Ла-Маншу, где рыбаки брали сумасшедшие деньги, чтобы перебросить беженцев в Британию. Но были многие, кому было просто некуда бежать. Они остались, в страхе ожидая своей судьбы. Откуда то появились многочисленные «очевидцы» зверств, которые вытворяли русские и немцы на захваченных ими территориях. Рассказывали о том, что целые городки и селения вывозились неизвестно куда, и людей больше никто никогда не видел. Они словно исчезали среди невообразимых глазу европейца просторах жуткой «Сибири», где вместо охранников страшные белые медведи с кроваво-красными глазами и штурмовыми винтовками в лапах стерегут несчастных французов, и когда запаздывает продовольствие, питаются невинными младенцами. Выползали на свет божий и древние страшилки про людоедов-казаков, которые не могут уснуть, если не напьются крови честного француза. Словом, те, кто остались в городе смотрели на себя, как на живых мертвецов.

В попытке избежать разрушения Парижа и жертв среди мирных жителей мэр города объявил его открытым городом. И вот победители вступали в столицу. Молча. Мрачно. Жутко. Тысячи ног синхронно опускались на брусчатку его улиц, и страшное топание гулко разносилось по ожидающему своей участи городу: Шлёп, шлёп, шлёп… При каждом шаге вздрагивали добропорядочные буржуа и седые матроны, наполнялись слезами глаза детей, которые крепче прижимались к дрожащим от страха матерям. У отцов сжимались от бессильной злобы кулаки… Шлёп… Шлёп… Шлёп… Молча. Неотвратимо. Войска

Подминая широкими траками мелкие кусты «Т-34М» вывалился, наконец из нескончаемого леса на волю. Перед танком растилась дорога и широкие, по французским меркам, поля, кое-где разрезаемые живыми изгородями. Владимир наконец то смог на секунду расслабиться, но в тот же миг его скулы закаменели вновь — прямо перед ним вывернулся неизвестно откуда «Рено-35». Он молча сунул под нос заряжающему кулак. Тот нырнул чуть ниже, выхватил из укладки маслянисто поблёскивающий снаряд и загнал в ствол. Лязгнул затвор. Опытный мехвод, услыхав знакомый звук, чуть сбавил скорость, выводя машину на дорожку. Петров мгновенно поймал гранёную башню в прицел и вжал педаль спуска. БУМ! Противник мгновенно осел, словно провалился между гусениц, и заполыхал. Весело. С играющими языками пламени на ветру. Чуть потянуло пороховым дымом, почти мгновенно выдутым из ствола сжатым воздухом. Любовно отполированные искусными руками немецких оптиков стёкла панорамы ухватили большую вражескую автоколонну. Так вот откуда взялся этот «Рено»! Сопровождение конвоя!

— Всем! Всем! Всем! Полный газ! Дави гадов!

Танк с хрустом подмял под себя сделанную из гофрированного металла кабину уродливого трёхколёсного грузовичка, что-то брызнуло из под гусениц, но могучий дизель перемолол и автомобиль, и содержимое кузова и бросил танк дальше. Следом за командирской машиной Петрова выкатывались из леса танки его отдельной бригады.

— Радист! Связь со штабом корпуса — лес пройден! Развиваем наступление. Просим обеспечить авиаразведку.

Continue Reading »

На обгорелых пирсах Мурманска было столпотворение: тысячи обезумевших, потерявших всякий людской облик существ метались по обугленным доскам причалов, в тщетных попытках взойти на пришвартованные корабли. Время от времени среди них вспыхивали кровавые драки, быстро перерастающие в озверелую поножовщину. Толпа время от времени сменяла направление, когда кто-то из капитанов пришвартованных судов спускал время от времени трап, чтобы принять привилегированных пассажиров, имеющих разрешение и пропуск от Командования экспедиционным корпусом. И тогда летели сметённые слепой силой в чёрную воду тела, одетые в форму, ломались суставы и с хрустом сминались несчастные, угодившие между бортом и стеной пирса в момент, когда небольшая волна чуть отодвигала стальной борт судна, и образовывался промежуток. Самые отважные прыгали на массивные плетёные их манильского троса кранцы, огромные плетёные подушки, предохраняющие корабли от наваливания на причал. А уже с них они пытались перепрыгнуть на ограждённые леерами спасительные палубы, Но… Вдоль лееров блестела примкнутыми штыками морская пехота, отбрасывающая каждого, осмелившегося совершить такой прыжок. Вот и сейчас плоский штык высунулся из спины существа, уже занёсшего ногу через трубу леера и считающего себя спасшимся. Вой донёсся из толпы, увидевшую эту картину…

Коммандер Клинтон скривился и спустившись с мостика в кают компанию на правах старого друга обратился к командующему флотом адмиралу Чейни.

— Сэр, туземцы волнуются. Пехота может не удержать их. Ещё немного, и начнётся бойня.

Полный адмирал лениво потушил сигару, на которые ввёл моду Черчилль в хрустальной пепельнице и сделав глоток виски с содовой, кивнул в ответ:

Continue Reading »

На обычном русском поле под Кубинкой сегодня было необычно многолюдно. И не только от множества тщательно замаскировавшихся от постороннего глаза охранников в камуфляжной пятнистой форме. Не только от одетой в тщательно отутюженную парадную форму дополнительной цепи почётного караула. Тесно было от необычно большого количества роскошных лимузинов всех видов и марок. Тут стояли «ЗиС-101» и «Паккарды», «Майбахи» и «Мерседесы». Блистали чёрным лаком роскошные «Опель-Адмиралы», доставившие на полигон большое количество людей в самой разнообразной форме, среди которых выделялась голубая, с отделанными серебряным кантом лацканами форма Геринга. Впрочем, его расплывшуюся фигуру трудно было с кем перепутать. Шевелил своими усами Гудериан. Поминутно вытирал бритый череп невысокий, но почти квадратный Катуков, быстро выдвинувшийся благодаря прирождённому таланту полководца во время боёв на первые роли. Ему пророчили должность командира первой танковой армии, вновь организуемой союзными войсками. Рядом с невысоким Роммелем стоял Бирюков, и ожесточённо размахивая руками что-то пытался доказать германскому полководцу. Чуть в стороне сгруппировалась кучка штатских, лысые и с короткими стрижками, в очках и без. В костюмах и толстовках, впрочем, мода на последние уходила с той же скоростью, с какой сыны Израилевы покидали ряды Партии. Все ждали. Чего?

Наконец часовые у большой отдельно стоящей палатки взяли свои винтовки «на караул». Причём абсолютно синхронно: что высокий красноармеец в голубой фуражке, стоящий слева, что примерно такой же тевтон в стальном шлеме, чёрной форме и повязкой на правом рукаве. Из — за тонкого брезента показались оба вождя, советский, и германский. Они шли, непринуждённо о чём то беседуя и улыбаясь встречным. Словно ветер облегчения пронёсся по собравшимся — и Вождь, и Фюрер были в отличном настроении. Вот они рука об руку проследовали к блестевшей свежей краской трибуне и уселись в центре на лучших местах. Следом заспешили члены свит, торопясь усесться поудобнее. Командовавший показом начальник кубинского Полигона Артамонов скомандовал начало показа.

Через минуту из скрытой за кустами балки вырвался необычный танк. Его скошенные борта выдавали русскую школу танкостроения, но торсионная подвеска и дульный тормоз непривычно длинной пушки — германскую. Выдохнув облако сизого дыма, враз обозначившего дизельный двигатель, танк почти мгновенно

— Убрать перископ!

Взвыли моторы, и густо смазанная тавотом сигара поползла вниз. Лодка шла на смертельный риск, но дело того стоило: только что Фёдор Видяев рассмотрел среди бушующих на поверхности волн медленно ползущий войсковой конвой. Добрых два десятка транспортников. Эсминцы охранения. Густо дымящий прорыватель, на которые шли либо приговорённые к смертной казни преступники, либо полные отморозки. И даже небольшая авиаматка. Впрочем, из шторма она была вполне безопасна — это только русские могли в такую погоду запускать свои самолёты, невзирая на смертельный риск. А цивилизованные французы — никогда. Вопрос атаковать или не атаковать не стоял. Другое дело, что из-за такого волнения торпеда могла либо просто уйти мимо, либо внезапный шквал мог обнажить лодку, и тогда она станет лёгкой добычей для британских эсминцев. Впрочем, в любой момент её и так могли засечь сонарами, и тогда… Видяев даже передёрнул плечами, вспомнив, как они торпедировали нахального англичанина в Белом море. Скрежет рвущихся переборок, хлопки лопающихся ламп, и даже, как ему показалось в гидрофоне, вопли умирающих «Томми»… Но там — новые полки, а то и дивизия нелюдей, рвущихся напиться человеческой крови, стереть с лица земли очередной город, сжечь живьём его жителей, на кону — судьба страны, его семьи, поэтому, невзирая на риск надо атаковать, чуть помедлив, он отдал приказ:

— Приготовиться к атаке!

Мгновенно эти слова разнеслись по лодке, застучали каблуки торопливо разбегающихся по своим местам краснофлотцев, чуть сильнее, казалось, завыли электромоторы. Лодка медленно, крадучись выходила на позицию, акустик, высунувшись из своей кабины крикнул:

Continue Reading »

— Полк! Равняйсь! На знамя — стоять смирно! Знамя — внести!

Громыхнули барабаны, забухал бубинг. Взвился вверх тончайший звук трубы, поднесённой к губам горниста. Знаменный отряд, чётко чеканя шаг, двинулся вдоль стройной шеренги. Александр Ковальчук, бывший младший, а теперь — лейтенант, командир отдельной роты особого назначения замер в строю, ощущая, как в горле набухает комок от волнения. Сам бывший пограничник был родом из старых военных. Не офицеров, нет. Его предки были простыми солдатами и унтерами, и всегда в их роду соблюдалась заповедь: За Родину сражаться на совесть! Он гордился тем, что одним из его предков был сам Прохор Дубасов, знаменитый денщик великого Суворова, Александра Васильевича… С Мурмана Саша выбирался долго. Почти месяц. Шёл звериными тропами, карабкался по сопкам, если бы не наука родителей, сызмальства передавших ему родовые секреты и умения воинов и охотников, то вряд ли бы выжил. Уж слишком много преград стояло на пути. И карательные спецотряды союзников, и финские заслоны. Но… Всё преодолел настоящий воин на своём пути, и вышел к своим. Прихватив по пути тяжёлый «браунинг» английского дозора. Когда он выбрался из кустов возле блиндажа «особого отдела» сто тридцать первого полка, часовой опешил — уж слишком мало напоминало то, что вышло на свет божий человека. Но лесное чудовище аккуратно положило массивный пулемёт себе под ноги, а потом ласковым голосом произнесло:

— Слышь, земеля, начальника покличь?..

Разбирались долго. Почти две недели. Потом приехали ребята из головного управления Питерского НКВД и забрали с собой. Там к проверке подключились и гестаповцы. Но… разобрались во всём. Была пара моментов, в которые следователи никак не могли поверить, уж больно это выходило за рамки возможностей человека, но тем не менее всё подтвердилось, как говориться, на все триста процентов. С ударением на первом слоге. После всех мытарств младшего лейтенанта полностью оправдали, и даже наградили за беспримерный поход. С особым вниманием запротоколировали его слова о зверствах оккупантов на захваченных территориях, даже записали его рассказ на новомодный аппарат под названием «магнитофон». Катушки с тончайшей стальной проволокой бесстрастно кружась зафиксировали каждое его слово, и старшина был удивлён, когда по Всесоюзному радио прозвучали его слова о том, что вытворяют оккупанты в Советской стране.

Верочка рыдала. Навзрыд. Захлёбываясь слезами и поминутно сглатывая рыдания. Ей было очень плохо. Как всё изменилось за какие то полгода!

Ещё прошлой весной всё было чудесно: она, успешная студентка Ленинградского педагогического института. Поклонник, блестящий военный с перспективным будущим, весёлая студенческая жизнь — молодёжные вечеринки на квартирах друзей, как правило, молодых людях из приличных семей самого лучшего происхождения, с многочисленными родственниками за границей и обширными связями в Торгсине или НКИДЕ. А значит — импортное заграничное бельё, которым она так обожала поражать своих ночных партнёров. Тончайшие чулки из настоящего шёлка, вызывающие зависть окружающих её однокурсниц из ПРОСТЫХ семей, настоящие французские духи и парижская косметика.

Конечно, ничто в жизни не даётся бесплатно, но она происходила из семьи уважаемых раввинов, и её дедушку очень уважали в Бердичеве. Именно он придумал тот знаменитый по всем настоящим семьям рецепт хлеба, который весил ОЧЕНЬ много, но содержал практически не капли муки, и его можно было печь в неограниченном количестве для продажи и обмена на гойское золото. Как он хорошо заработал на нём в те голодные двадцатые годы, когда вспыхнул голод в Поволжье, и тысячи гоев остались без куска хлеба. И пусть этот, так называемый хлеб вызывал впоследствии жуткие язвы по всему телу, погибал желудок, наступала слепота. Пусть! Ведь он шёл гоям! ЛЮДИ его не ели. И ни в коем случае не кормили даже скотину. А гои — что же, на то они и гои… И Верочка навсегда запомнила его слова, что за каждый успех надо платить.

Вот и дедушка… Уехал и пропал. Но успел обеспечить её отцу, многообещающему чекисту достойное будущее. Впрочем, и папочка оказался не промах. Сколько золота и камешков он приносил домой после арестов и обысков! Погубила его страсть к кокаину. Однажды, будучи под воздействием белого порошка он вытащил свой именной наган и расплескал свои мозги по стенам гостиной… Матушка давно умерла от тифа, подхваченного ей на одном из рынков. Так что Верочку воспитывала старая бабушка Мария. И она строго наставляла маленькую внучку, обучая её всему, что знала и умела сама. Заставляла учиться, лично улаживала многочисленные конфликты любимой внучки с педагогами.

Continue Reading »

Анти, скрипнув зубами, рывком затянул узел бинта на левой руке. Можно сказать, что ему повезло. И даже — очень! Когда в четыре часа утра воскресным утром на их позиции методически стали падать огромные, медленно летящие снаряды больше человеческого роста, разнося всё, что попадало в гигантский эпицентр взрыва, Сорвинен сразу понял, что надо отходить вглубь обороны.

За больше чем год стояния на оборонительных рубежах Ленинграда обе противостоящие стороны обросли множеством минных полей, многометровыми проволочными заграждениями, выстроили доты и дзоты. Практически каждый клочок нейтральной полосы был тщательно изучен и пристрелян. Осенью сорокового года объединённым англо-французско-финским войскам удалось замкнуть кольцо окружения вокруг «колыбели Революции», как называли старинный Санкт-Петербург, переименованный в Ленинград, русские. Были захвачены весь Кольский полуостров, вся Советская Карелия, пробит коридор вдоль Новгорода и Пскова. Казалось, ничто не может остановить победную поступь войск Новой Антанты, как стали себя называть союзники. Но…

Используемый втёмную Фюрер Германии, войска которого сыграли роль того неотразимого тарана, и пробившие коридор по территории СССР до Ладожского озера, получил смертельный удар в спину. Перебрасываемые якобы на помощь новому союзнику три миллиона негритянско-арабских войск из французских и британских колоний в Африке, внезапно захватили ключевые города Германии. Затем оккупанты начали жуткий геноцид немецкого, а на оккупированных советских землях, и славянского населения. У немцев свободным оставался только Кёнигсберг с прилегающими к нему землями, да удалось отстоять базы флота в Вильгемсхафене и разорённое войной генерал-губернаторство, бывшая санационная Польша, непосредственно граничившая с СССР. Казалось, что навсегда исчезнет с лица земли пангерманская угроза.

Советы потеряли весь Кавказ, захваченный Турцией, на юге хозяйничали англичане, прибравшие к рукам нефтепромыслы Баку и Грозного, и ухватившие заодно всю Среднюю Азию. Лишённые нефти русские отчаянно дрались с винтовками в руках против грозных «Сомюа» и «Рено», сотнями наползавших на окопы отчаянной пехоты. Под градом бомб с бортов «Фарманов» и «Моранов», безнаказанно бомбивших их боевые порядки, поскольку вся бесчисленная советская авиация вместе

…- Отряд! Становись!

На вытоптанном ногами зеков плацу застыли одетые в чёрные лагерные робы шеренги заключённых. Начальник лагеря, почёсывая затылок, кивнул незнакомому лейтенанту НКВД. Тот шагнул вперёд и начал речь. Всё бы было стандартной накачкой перед работой, но вот только говорил лейтенант на незнакомом лающем языке. Урки недоумевающее пожимали плечами, переглядываясь друг с другом, зато внезапно оживились зачуханные, забитые ворами «политические». Лейтенант остановился, потом отдал короткую команду на том же незнакомом языке, и вдруг шеренги дрогнули. Несколько старых заключённых бросили руки на плечи впереди стоящих зеков, требуя прохода, те машинально шагнули вперёд и в сторону, и «политики» вышли из строя. Лейтенант чуть подождал, затем вновь скомандовал, вышедшие сомкнулись, и их под конвоем увели в баню, остальные пошли на работы… Поскольку после большой чистки образовалось множество вакантных мест, а так же в связи с острейшей нехваткой переводчиков товарища Берию осенила гениальная мысль — использовать арестованных ранее «бывших». Он не понаслышке знал, что получившие образование до революции языки знали твёрдо. И часто — не по одному. И вот теперь практически по всем таёжным и заполярным лагерям разъехались эмиссары Лаврентия Палыча, разыскивая и вытаскивая на свободу грамотных людей. На происхождение было приказано не обращать внимания. Тем более, что Отечество в опасности. А поскольку большинство «бывших» было арестовано в приснопамятные времена иудейского засилья в «ЧК», то сейчас они автоматически попадали под амнистию, объявленную Сталиным. Так вот и поехали бывшие поручики, штабс-капитаны, полковники и подполковники обратно. Из Сибири и полярной тундры в Россию. Пусть пока и переводчиками, но в глубине души тлела надежда, что раз поняли и простили, то ещё и ДОВЕРЯТ…

Владимир приник в перископу командира, наблюдая за тем, как союзники готовились к первому залпу. Небольшой кран, установленный на платформе заряжающей машины огромной мортиры, надрываясь, поднял массивный снаряд, толкатель плотно задвинул его в ствол. Следом скользнули пороховые заряды. Легла на место гильза с капсюлем, мягко стал на место затвор… кургузый, неимоверного калибра ствол медленно поплыл к горизонту, БУМ!!! Вздрогнула земля, вырвалось ослепительное пламя, облако кордитового дыма, окутавшее самоходную мортиру, почти мгновенно рассеялось.

Стоял обычный воскресный день лета одна тысяча девятьсот сорокового года. В маленьком французском городке жители собирались на воскресную мессу. Нарядные, чистенькие дети в лучших костюмчиках. Аккуратные старички и старушки. Каждый обитатель города считал своим долгом выслушать кюре в самом лучшем своём наряде. Звенели колокола собора, собирая горожан. Ярко светило летнее солнце в пронзительно голубом небе. Ничто не предвещало беды…

…За глуховатым голосом священника люди не услышали нарастающего гула моторов. Высоко в небе появились медленно ползущие трёхмоторные самолёты. А когда они приблизились, под ними расцвели купола парашютов… Падре только закончил проповедь, как дверь собора с треском распахнулась, и на пороге появились вооружённые люди в форме германских парашютистов. Треснула очередь поверх голов, отколов щепки от массивного распятия, мгновенно воцарилась гробовая, в прямом смысле этого слова тишина. Огюст Вуайе, глава прихода медленно поднялся и спросил:

— Что вам надо? Это храм Божий. Здесь женщины и дети, покиньте Божий дом!

В ответ офицер в каске выстрелил ему прямо в лицо. Обливаясь кровью, старик рухнул на каменный пол. Забилась в истерике какая-то женщина, матери крепче прижали к себе детей, закрывая их своими телами от налётчиков. Их командир спокойно прошествовал к амвону, ударом кулака свалил кюре на землю, затем заговорил:

Continue Reading »